Неточные совпадения
Городничий (бьет себя по лбу).
Как я — нет,
как я, старый дурак? Выжил, глупый баран, из ума!.. Тридцать
лет живу на службе; ни один купец, ни подрядчик не мог
провести; мошенников над мошенниками обманывал, пройдох и плутов таких, что весь свет готовы обворовать, поддевал на уду. Трех губернаторов обманул!.. Что губернаторов! (махнул рукой)нечего и говорить про губернаторов…
— Мы здесь не умеем жить, — говорил Петр Облонский. — Поверишь ли,
я провел лето в Бадене; ну, право,
я чувствовал себя совсем молодым человеком. Увижу женщину молоденькую, и мысли… Пообедаешь, выпьешь слегка — сила, бодрость. Приехал в Россию, — надо было к жене да еще в деревню, — ну, не поверишь, через две недели надел халат, перестал одеваться к обеду.
Какое о молоденьких думать! Совсем стал старик. Только душу спасать остается. Поехал в Париж — опять справился.
Василий Иванович
проводил Аркадия в его комнату и пожелал ему «такого благодатного отдохновения,
какое и
я вкушал в наши счастливые
лета».
Вот
как стукнуло
мне шестнадцать
лет, матушка моя, нимало не медля, взяла да прогнала моего французского гувернера, немца Филиповича из нежинских греков;
свезла меня в Москву, записала в университет, да и отдала всемогущему свою душу, оставив
меня на руки родному дяде моему, стряпчему Колтуну-Бабуре, птице, не одному Щигровскому уезду известной.
Целых два
года я провел еще после того за границей: был в Италии, постоял в Риме перед Преображением, и перед Венерой во Флоренции постоял; внезапно повергался в преувеличенный восторг, словно злость на
меня находила; по вечерам пописывал стишки, начинал дневник; словом, и тут вел себя,
как все.
— Нет, выпозвольте. Во-первых,
я говорю по-французски не хуже вас, а по-немецки даже лучше; во-вторых,
я три
года провел за границей: в одном Берлине прожил восемь месяцев.
Я Гегеля изучил, милостивый государь, знаю Гете наизусть; сверх того,
я долго был влюблен в дочь германского профессора и женился дома на чахоточной барышне, лысой, но весьма замечательной личности. Стало быть,
я вашего поля ягода;
я не степняк,
как вы полагаете…
Я тоже заеден рефлексией, и непосредственного нет во
мне ничего.
В первый раз в жизни случилось
мне провести последний день старого
года как-то иначе, непохоже ни на что прежнее.
Я обедал в этот день у японских вельмож! Слушайте же, если вам не скучно, подробный рассказ обо всем, что
я видел вчера. Не берусь одевать все вчерашние картины и сцены в их оригинальный и яркий колорит. Обещаю одно: верное, до добродушия, сказание о том,
как мы
провели вчерашний день.
Пять
лет тому
как завез меня сюда Кузьма — так
я сижу, бывало, от людей хоронюсь, чтоб
меня не видали и не слыхали, тоненькая, глупенькая, сижу да рыдаю, ночей напролет не сплю — думаю: «И уж где ж он теперь, мой обидчик?
— Но нет, прежде
я хочу же знать,
как это сделалось?» — «Что?» — «То, что бесплодная пустыня обратилась в плодороднейшую землю, где почти все мы
проводим две трети нашего
года».
Он целый вечер не
сводил с нее глаз, и ей ни разу не подумалось в этот вечер, что он делает над собой усилие, чтобы быть нежным, и этот вечер был одним из самых радостных в ее жизни, по крайней мере, до сих пор; через несколько
лет после того,
как я рассказываю вам о ней, у ней будет много таких целых дней, месяцев,
годов: это будет, когда подрастут ее дети, и она будет видеть их людьми, достойными счастья и счастливыми.
— Вы их еще не знаете, — говаривала она
мне,
провожая киваньем головы разных толстых и худых сенаторов и генералов, — а уж
я довольно на них насмотрелась,
меня не так легко
провести,
как они думают;
мне двадцати
лет не было, когда брат был в пущем фавёре, императрица
меня очень ласкала и очень любила.
Так бедствовали мы и пробивались с
год времени. Химик прислал десять тысяч ассигнациями, из них больше шести надобно было отдать долгу, остальные сделали большую помощь. Наконец и отцу моему надоело брать нас,
как крепость, голодом, он, не прибавляя к окладу, стал присылать денежные подарки, несмотря на то что
я ни разу не заикнулся о деньгах после его знаменитого distinguo! [различаю,
провожу различие (лат.).]
Мне разом сделалось грустно и весело; выходя из-за университетских ворот,
я чувствовал, что не так выхожу,
как вчера,
как всякий день;
я отчуждался от университета, от этого общего родительского дома, в котором
провел так юно-хорошо четыре
года; а с другой стороны,
меня тешило чувство признанного совершеннолетия, и отчего же не признаться, и название кандидата, полученное сразу.
А
как минуло
мне девять
лет, зазорно стало матушке по миру
водить меня, застыдилась она и осела на Балахне; кувыркается по улицам из дома в дом, а на праздниках — по церковным папертям собирает.
— Да вот
как: жила
я у хозяина двенадцать
лет, принесла ему двенадцать жеребят, и все то время пахала да
возила, а прошлым
годом ослепла и все работала на рушалке; а вот намедни стало
мне не в силу кружиться,
я и упала на колесо.
Меня били, били, стащили за хвост под кручь и бросили. Очнулась
я, насилу выбралась, и куда иду — сама не знаю. — Волк говорит...
— Вы хотите
меня по миру пустить на старости
лет? — выкрикивал Ляховский бабьим голосом. — Нет, нет, нет…
Я не позволю
водить себя за нос,
как старого дурака.
А
мне было бы желательно по-прошлогоднему
свозить тебя на ярманку и потешить в Нижнем,
как прошлого
года.
Жила она в собственном ветхом домике на краю города, одиноко, и питалась плодами своей профессии. Был у нее и муж, но в то время,
как я зазнал ее, он уж
лет десять
как пропадал без вести. Впрочем, кажется, она знала, что он куда-то услан, и по этому случаю в каждый большой праздник
возила в тюрьму калачи.
— Пускай живут!
Отведу им наверху боковушку — там и будут зиму зимовать, — ответила матушка. — Только чур, ни в
какие распоряжения не вмешиваться, а с мая месяца чтоб на все
лето отправлялись в свой «Уголок». Не хочу
я их видеть
летом — мешают. Прыгают, егозят, в хозяйстве ничего не смыслят. А
я хочу, чтоб у нас все в порядке было. Что мы получали, покуда сестрицы твои хозяйничали? грош медный! А
я хочу…
— Только-то? — сказала Фленушка и залилась громким хохотом. — Ну, этих пиров не бойся, молодец. Рукобитью на них не бывать! Пусть их теперь праздничают, — а
лето придет, мы запразднуем: тогда на нашей улице праздник будет… Слушай: брагу для гостей не доварят,
я тебя
сведу с Настасьей.
Как от самой от нее услышишь те же речи, что
я переносила, поверишь тогда?.. А?..
Не нашел
я в Мадриде за время, которое
я провел в нем, ни одного туриста или случайно попавшего туда русского. Никто там не жил, кроме посольских, да и посольства-то не было
как следует. Русское правительство после революции, изгнавшей Изабеллу в 1868
году, прервало правильные сношения с временным правительством Испании и держало там только"поверенного в делах". Это был г. Калошин, и он представлял собою единственного россиянина, за исключением духовенства — священника и псаломщика.
Надо опять отступить назад к моменту освобождения крестьян, то есть к марту 1861
года, так
как манифест был обнародован в Петербурге не 19 февраля, а в начале марта, в воскресенье на Масленице. Тогда
я проводил первую свою зиму уже писателем, который выступил в печати еще дерптским студентом в октябре предыдущего 1860
года.
Отношения у нас установились деловые, а не товарищеские. Он был гораздо старше
меня летами, да и вообще не склонен был к скорому товарищескому сближению, и только со своими москвичами — "кутилами-мучениками",
как Якушкин и Ал. Григорьев,
водил дружбу и был с ними на"ты".
Кто бы сказал
мне тогда, что с этим профессором, которого на экзаменах боялись
как огня, мы будем так долго
водить приятельство
как члены шекспировского кружка, и что он в 1900
году будет произносить на моем 40-летнем юбилее одну из приветственных речей?
Но Баден,
как тогдашний"парадиз"европейских вивёров, не восхитил
меня. Насколько потом, с 80-х
годов,
я привязался к этому милому месту — вот уже более 25 раз
провожу я в нем весну и часть
лета, — настолько
я тогда простился с ним без всякого сожаления. И в фельетоне"Голоса", где
я назвал его"парадизом", весьма насмешливо говорил о нем.
Этого свидания
я поджидал с радостным волнением. Но ни о
какой поездке
я не мечтал. До зимы 1852–1853
года я жил безвыездно в Нижнем; только
лето до августа
проводил в подгородной усадьбе. Первая моя поездка была в начале той же зимы в уездный город, в гости, с теткой и ее воспитанницей, на два дня.
В семействе Дондуковых
я нашел за этот последний дерптский период много ласки и поощрения всему, что во
мне назревало,
как в будущем писателе. Два
лета я отчасти или целиком
провел в их живописной усадьбе в Опочском уезде Псковской губернии. Там писалась и вторая моя по счету пьеса"Ребенок"; первая — "Фразеры" — в Дерпте; а"Однодворец" — у отца в усадьбе, в селе Павловском Лебедянского уезда Тамбовской губернии.
Когда
я много
лет спустя просматривал эти статьи в"Библиотеке",
я изумлялся тому,
как мне удавалось
проводить их сквозь тогдашнюю цензуру. И дух их принадлежал ему.
Я ему в этом очень сочувствовал. С студенческих
лет я имел симпатии к судьбам польской нации, а в конце 60-х
годов в Париже стал учиться по-польски и занимался и языком и литературой поляков в несколько приемов, пока не начал свободно читать Мицкевича.
Деревню
я знал до того только
как наблюдатель, и в отрочестве, и студентом
проводя почти каждое
лето или в подгородней усадьбе деда около Нижнего (деревня Анкудиновка), или — студентом — у отца в селе Павловском Лебедянского уезда Тамбовской губернии.
Кто не был так издерган за целый
год издательского существования,
как я, тот не поймет, чем явилась для
меня хотя бы краткая поездка за границу, где
я мог прийти в себя, одуматься, осмотреться, восстановить свои силы. А я-за вычетом первого возвращения в мае 1866
года (которое длилось с полгода) —
провел «в чужих краях» более пяти
лет, с сентября 1865 по январь 1871
года.
С Рикуром
я долго
водил знакомство и, сколько помню, посетил его и после войны и Коммуны. В моем романе"Солидные добродетели"(где впервые в нашей беллетристике является картина Парижа в конце 60-х
годов) у
меня есть фигура профессора декламации в таком типе,
каким был Рикур. Точно такого преподавателя
я потом не встречал нигде: ни во Франции, ни в других странах, ни у нас.
Не считаю лишним сказать здесь с полной искренностью, что в те
годы, когда
я неожиданно стал землевладельцем и, должен был
сводить свои счеты с крестьянами,
я не был подготовлен в своих идеях и принципах к тому, например, чтобы подарить крестьянам полный надел,
какой полагался тогда по уставным грамотам.
Я им переделал эту докладную записку и написал текст по-немецки с русским переводом. И когда мы в другой раз разговорились с Алимпием"по душе", он
мне много рассказывал про Москву, про писателя П.И.Мельникова, который хотел его"привесть"и представить по начальству, про то,
как он
возил Меттерниху бочонок с золотом за то, чтобы тот представил их дело в благоприятном свете императору, тому, что отказался от престола в революцию 1848
года.
Один из своих тогдашних фельетонов
я и посвятил описанию того,
как истый венец
проводит свой день, когда фашинг в разгаре, да и во всякое время
года.
— А тебе — двадцать три: ну, брат, она в двадцать три раза умнее тебя. Она,
как я вижу, понимает дело: с тобою она пошалит, пококетничает, время
проведет весело, а там… есть между этими девчонками преумные! Ну, так ты не женишься.
Я думал, ты хочешь это как-нибудь поскорее повернуть, да тайком. В твои
лета эти глупости так проворно делаются, что не успеешь и помешать; а то через
год! до тех пор она еще надует тебя…
— Скажите-ка, père Joseph, лучше что-нибудь о себе,
как вы
провели эти
годы? Моя жизнь не удалась, побоку ее.
Я точно герой наших народных сказок, которые
я, бывало, переводил вам, ходил по всем распутьям и кричал: «Есть ли в поле жив человек?» Но жив человек не откликался… мое несчастье!.. А один в поле не ратник…
Я и ушел с поля и пришел к вам в гости.
— Не знаю, матушка,
мне ли в мои
лета и при тяжких болезнях моих (при этом она глубоко вздохнула) заниматься, кто куда ходит, своей кручины довольно… Пред вами,
как перед богом, не хочу таить: Якиша-то опять зашалил — в гроб
меня сведет… — Тут она заплакала.
Ох,
лето красное! любил бы
я тебя,
Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.
Ты, все душевные способности губя,
Нас мучишь;
как поля, мы страждем от засухи;
Лишь
как бы напоить, да освежить себя
Иной в нас мысли нет, и жаль зимы старухи,
И,
проводив ее блинами и вином,
Поминки ей творим мороженым и льдом.
— Это пустяки! — ответила Софья, наливая себе еще кофе. — Будет жить,
как живут десятки бежавших…
Я вот только что встретила и
проводила одного, — тоже очень ценный человек, — был сослан на пять
лет, а прожил в ссылке три с половиной месяца…
Оно, конечно, всякий вправе спросить: кто ж эти все? потому что вот уже восемь
лет,
как я живу в Петербурге и почти ни одного знакомства не умел
завести.
Мой старший брат Миша играть не любил. Он больше интересовался лошадьми и все свободное время
проводил в конюшне с кучером Тарасычем. Играл
я обычно с сестрою Юлею, моложе
меня на полтора
года. Вот
как мы с нею играли.
— Ну, видишь ли, хоть скота у
меня и немного, но так
как удобрение два
года копилось, то и достаточно будет под озимь! А с будущей осени
заведу скота сколько следует, и тогда уж…
— Что ж угадывать? Во
мне все так просто и в жизни моей так мало осложнений, что и без угадываний можно обойтись.
Я даже рассказать тебе о себе ничего особенного не могу. Лучше ты расскажи. Давно уж мы не видались, с той самой минуты,
как я высвободился из Петербурга, — помнишь, ты
меня проводил? Ну же, рассказывай:
как ты прожил восемь
лет? Что предвидишь впереди?..
«Но так
как (прибавлял он) оба мы с
летами исправились от своих недостатков, то, вероятно, теперь сойдемся, и
я вас дружески прошу разделить со
мной тяжелые служебные обязанности, помочь
мне провести те честные и благородные убеждения, которые мы с вами вдохнули в молодости в святых стенах университета».
А
мне в ту пору,
как я на форейторскую подседельную сел, было еще всего одиннадцать
лет, и голос у
меня был настоящий такой,
как по тогдашнему приличию для дворянских форейторов требовалось: самый пронзительный, звонкий и до того продолжительный, что
я мог это «ддди-ди-и-и-ттт-ы-о-о»
завести и полчаса этак звенеть; но в теле своем силами
я еще не могуч был, так что дальние пути не мог свободно верхом переносить, и
меня еще приседлывали к лошади, то есть к седлу и к подпругам, ко всему ремнями умотают и сделают так, что упасть нельзя.
Родитель даже очень полюбил своего зятька и по прошествии трех
лет отписал ему, что так
как его родительское здоровье становится плохо, то и хотел бы он последние дни свои
провести с детьми и внуками, а посему выходи-ко в отставку и перебирайся ко
мне в деревню.
Будь
лето,
я уговорил бы бабушку пойти по миру,
как она ходила, будучи девочкой. Можно бы и Людмилу взять с собой, —
я бы
возил ее в тележке…
— Филатр! — вскричал
я, подскакивая и вставая. —
Я знал, что встреча должна быть!
Я вас потерял из виду после тех трех месяцев переписки, когда вы уехали,
как мне говорили, — не то в Салер, не то в Дибль.
Я сам
провел два
года в разъездах.
Как вы нас разыскали?
— Так разве прощаются? Дурак, дурак! — заговорил он. — Эх-ма,
какой народ стал! Компанию
водили,
водили год целый: прощай, да и ушел. Ведь
я тебя люблю,
я тебя
как жалею! Такой ты горький, все один, все один. Нелюбимый ты какой-то! Другой раз не сплю, подумаю о тебе, так-то жалею.
Как песня поется...
— Ни под
каким видом! — протестовал Михаил Аверьяныч. — Это изумительный город. В нем
я провел пять счастливейших
лет моей жизни.